Третья ракета

которую, поев, мы все дружно охаиваем, - кажется нам необыкновенножеланным блюдом. Таким же вкусным представляется нам и хлеб - черствый,колючий, пополам с кукурузной мукой. Вот и теперь в нише, на верхнемснарядном ящике, лежит высохший остаток чьей-то недоеденной пайки и каждыйиз нас время от времени поглядывает туда. Первым, конечно, не выдерживаетЛукьянов. Перестав на минуту чертить, он испачканными пальцами как-тостыдливо тянется к хлебу и, не глядя ни на кого, спрашивает:

   - Никто пожевать не хочет?

   Коротко взглянув на него, мы все молчим.

   - Так я съем, - тихо говорит Лукьянов.

   И он жует этот кусок, с усилием двигая челюстями под тонкой кожей худыхщек, а мы глотаем слюну и отводим взгляды в сторону.

   Лукьянов только недавно вылез из-под шинели - дважды в день, утром ивечером, его трясет малярия, и только к ночи он немного приходит в себя.Мы прощаем Лукьянову несдержанность, понимая, что в плену ему пришлосьхлебнуть горя. Хлеб он съедает до последней крошки и поглядывает на небо,еще полное золотистого отсвета заходящего солнца. На стене же окопа и набруствере уже нет ни одного лучика - все внизу застлано тенью. Откуда-тотянет прохладой, медленно наступает вечер.

   Все мы нетерпеливо ждем того часа, когда на землю опустится ночь. Ждетего и Желтых - ночью он ходит к начальству или в пехоту, где у него многодрузей и знакомых, ведь старший сержант - ветеран полка. Ждет вечера иПопов. Сразу, как только стемнеет, он вылезает из окопа и начинаетхлопотать возле пушки - протирает запыленный казенник, прицел, вытряхиваетчехлы и обновляет маскировку. Лешка вечером, словно молодой медведь,валяется на траве или бродит возле огневой в поисках мелких приключений.При удобном случае он не преминет улизнуть в деревню, где ему удаетсяиногда раздобыть вина и закуски. Лукьянов, как только приносят ужин,наедается и тихонько пристраивается подле окопа, уйдя в свои затаенныедумы. Я тоже жду того часа, когда можно посидеть в тишине на бруствере ивслушаться в ночь, всегда полную далеких и близких, явных и загадочныхзвуков. Но в их бесконечном множестве я стараюсь уловить шаги - легкоешуршание по знакомой тыловой тропке. Я жду их долгие, мучительные сутки,жду, сам не зная почему, наперекор своей воле...

   Между тем быстро темнеет. Вечер гасит в небе золотисто-опаловый свет, свостока наплывает и ширится глухая синевато-сизая тень, окоп погружается всумерки. В снарядной нише и под палаткой, которой накрыт дальний конецнашего убежища, уже ничего не видно, значит, пора вылезать. Желтых, ставна колени, подпоясывается широким румынским ремнем со множеством дырочек,небрежно одергивает гимнастерку и глуховато командует:

   - А ну, собирайсь за ужином! Пойдут сегодня... - На момент онзамолкает, оглядывая нас. - Пойдет Лукьянов и...

   Желтых секунду раздумывает, кого назначить вторым, но рядом вскакиваетЛешка:

   - И я, командир!

   - Чего это ты такой быстрый? - удивляется старший сержант.

   Лешка горделиво выпячивает крутую широкую грудь, большими пальцами