Третья ракета

отчаяние.

   Я, не отвечая, вскакиваю: "Ага, они не выдержали, снова залеглинеподалеку от траншеи". Несколько долговязых фигур бросаются наутек, частьостается лежать в траве. Кривенок густо сыплет из пулемета вдогонку. Те,возле дороги, также залегают, и какое-то время в поле никого не видно.Только рой пуль над нами, брызжет землей бруствер, разлетаются вдребезгиразбитые комья земли...

   Притаившись за бруствером, мы вслушиваемся, не веря, что сноваотбились. Потом Люся первой опускается на дно. И вдруг плечи еесодрогаются от плача. Я пугаюсь, мне кажется, что с ней что-то случилось,хватаю за руки, которыми она, судорожно всхлипывая, прикрывает лицо.

   - Люся! Что с тобой? Люсенька! Не надо!

   Она умолкает, кротко взглядывает на меня мокрыми от слез глазами икак-то неожиданно вдруг успокаивается.

   - Ничего. Все. Прости...

   Потом вытирает рукавами глаза, откидывает назад волосы и озабоченноспрашивает:

   - Где они?

   У меня также несколько спадает напряжение. Только теперь окончательнопонимаю, что Попова с нами нет, и я командир этой горстки живых людей.Отдышавшись, ползу на площадку, беру наводчика за протертые на щиколоткахсапоги и тащу в укрытие. Пропотевшая его гимнастерка подворачивается иоголяет запавший, худой живот с синим шрамом на правом боку. В укрытииуправиться с ним мне помогает Люся. Мы бережно кладем убитого на солнцепеквозле остальных.

   - Ну вот и четвертый, - шепчу я.

   Люся закусывает губу.

   Лукьянов тихо стонет и уже не раскрывает глаз. Рука его, однако, невыпускает гранату. Только, кажется, уже напрасно. В последний раз я смотрюна запястье руки Желтых: часики все тикают, на них половина восьмого.

   Нет, надо изо всех сил держаться. В этом я убежден. Упрямая злостьнапрягает мускулы. Черта с два мы им поддадимся! Может, это и конец, ноиначе нельзя. Пусть простит меня Люся, но я буду беспощаден к себе,Кривенку и даже к ней - так надо.

   - Люся, бери новый магазин, - говорю я. - Возьми гранаты. Всем поодной, одна в запасе.

   Мы готовимся к самому худшему. Пока есть патроны, будем отбиваться, атам... Что ж, не мы первые, не мы последние...

   Грудью я прижимаюсь к стене укрытия, прячу за бруствером голову и жду.Солнце палит мне прямо в лицо, и по-прежнему до изнеможения хочется пить.Люся перезаряжает автомат и садится на дно укрытия.

   "Главное, что-то решить, - думаю я, - на что-то отважиться, всеостальное легче. Самое худшее - неопределенность". И постепенно мнестановится легче, исчезает та беспокойная неуверенность в себе, котораядонимала с утра.

   - Не так просто нас взять! Пусть попробуют, - оглядываясь, говорю я,чтобы подбодрить Люсю, которая вопросительно и с затаенной надеждойсмотрит на меня. Девушка молчит и вслушивается в звуки наверху. Лукьяновчасто стонет, потом поднимает посиневшие веки в спрашивает, с трудомудерживая в руке гранату: