Третья ракета

   - Жив?

   - Жив еще, - вздыхает она. - Но уже скоро...

   Я впервые так близок к Люсе, и впервые нас обоих объединяет общаязабота. Рядом лежат убитые, и умирает наш четвертый товарищ, но япочему-то уже не чувствую особой остроты этой потери, - видно, нервы моипритупились. Но вот близкое Люсино соседство какой-то неизведаннойволнующей теплотой охватывает меня. Из самых потайных глубин моей душиподнимается волна ласкового чувства к ней. Что-то теплое, даже недружеское, а братское вливается в мое сердце, я очень хочу прикрыть ее,защитить, не дать в обиду. Теперь мне не так уж важны их отношения сЛешкой, с капитаном Мелешкиным. Теперь она со мной, только моя, иразлучить нас может разве что смерть.

   "Милая, хорошая девчушка! - хочется сказать мне. - Я люблю тебя! Люблю!Навсегда! Навеки... Пусть мы погибнем, пусть пропаду я, все равно я будулюбить тебя до последнего мгновения".

   И мне почему-то становятся слышны эти мои слова, Может, я говорю ихвслух? Я гляжу на Люсю: нет, она сидит в задумчивости...

   А что, если сказать?

   Так вот, как думаю и чувствую - скажу, пусть знает. Что из того, чтонаша жизнь еле теплится, что лежат четверо наших товарищей? Наша ли в томвина, что судьба уготовила нам такую молодость? Что будет после того, какпризнаюсь в этом, я не могу представить себе. Но, видно, та необыкновеннаязначительность, которая наступит после моих слов, и сдерживает моюрешимость.

   - Люся! Ты побереги себя. Прошу, - говорю я и с затаенной надеждой нато, что она уступит мне, согласится, гляжу на нее.

   Люся словно пробуждается, вздыхает и печально улыбается одними уголкамигуб.

   - Как? Может, бежать? Бросить раненого?

   - Зачем? Бежать некуда... Но все же, - возражаю я, хотя и чувствую, чтосказать нечего.

   - Все же, все же... Думаешь, я зачем примчалась к вам? Оттого, чтоподлость доняла, вот! Задорожный ведь в санроту прибежал, за бумажкой скрасной полоской - в тыл, значит. Я говорю: а как с ребятами? А он: "Чтоты о ребятах - им уже крышка. К тому же я ранен", - говорит. А рана у него- царапина одна. Ну, каково? - спрашивает Люся.

   Я словно немею. Забыв о немцах, осоловело гляжу в строгие, нопо-прежнему очень ясные Люсины глаза.

   - Этого от Лешки я не ждала. От кого хочешь, но не от него, - нервнопродолжает Люся. - Выбежала, смотрю: вы тут бьетесь. Бросила все,полетела. И разрешения не спросила... Только вот... опоздала.

   Меня будто ошпаривают кипятком, сами собой сжимаются кулаки.

   "Вот гад! Отблагодарил нас - и меня, и Попова, и Кривенка, спрятался забумажку с красной полоской. И горя ему мало, что мы тут погибаем".

   - Сволочь! - вырывается у меня. - Надо было комбату доложить.

   - Что докладывать! - говорит Люся. - Все же он ранен, формально прав.Правда, с такой раной никто его в тыл не пошлет, но...

   Да, формально он прав - у него царапина на руке, а тут, пока мы егождали, погиб Попов, умирает Лукьянов, Люся попала в западню, из которой не