Третья ракета

видно выхода. Совсем новое, никогда прежде не испытанное чувство гневаохватывает меня. За все долгое время этой страшной войны я не думал обэтом, не мог представить себе ничего подобного. С восхищением и завистью яглядел на каждого фронтовика, но вот бывают, видно, и такие. И пусть бысделал это кто-нибудь из пугливых, хотя бы тот самый Лукьянов, ноЗадорожный? Почему он поступил так? Гад, за это его надо судить. Хотя каксудить, он ведь ранен! Вот и возьми его голыми руками.

  

  

  

  

  

  

  

   - Пить!.. Пить!.. - снова начинает стонать и дергаться Лукьянов. Губыего высохли, лицо заострилось, и пожелтевший нос, словно клюв, торчит впредвечернее небо. Люся сидит рядом и медленно, терпеливо гладит его порукаву.

   При напоминании о воде я глотаю слюну, но и слюны уже нет. Язык сухой,в горле тоже все высохло, в глазах какой-то туман. Надо что-то делать,двигаться, иначе одолеет сон, и мы погибнем. Вдруг из окопа брызжеткороткая очередь.

   - Что такое? - будто очнувшись, спрашиваю я, но Кривенок молчит. Яприслушиваюсь и снова повторяю вопрос.

   - Вон ползет, - нехотя отвечает Кривенок.

   Я осторожно выглядываю - действительно, возле танка что-то ворочается,кажется, ползет человек.

   - Стой, погоди, - говорю я. - Может, наш кто?

   Мне жалко и одного патрона, жалко тишины, которая - знаю я - будетнедолгой. Все же она приближает нас к ночи и оставляет надежду наспасение. Отсюда плохо виден этот человек, но, кажется, он ползет, иКривенок опять лязгает затвором.

   Рядом вскакивает Люся. Она также всматривается через бруствер: наверно,это все-таки немец. Мы видим, как шевелится трава и из нее время отвремени показывается темная спина. Кривенок почему-то медлит, не стреляет,и тогда издали доносится слабый страдальческий стон:

   - Пауль! Пауль!

   Раненый немец, это точно. Он и ползет так - судорожно, медленно,пластом прижимаясь к земле. Люся надламывает свои тонкие брови и проситКривенка:

   - Не стреляй! Погоди! Может, у него вода...

   Я то прячусь за бруствер, то снова выглядываю. Опять рядом брызжет влицо землей, и из подсолнухов доносится выстрел. "Следят, сволочи!" Немецтем временем то ползет, то замирает, слышится его натужное "Пауль".

   "Странно, какого Пауля найдет он в нашем окопе", - злорадно думаю я.Один он нам тут не страшен, но на всякий случай я беру автомат и отвожурукоятку.

   С бруствера скатывается и разбивается сухой ком земли, потом еще два, изатем появляются две страшные, обожженные до красноты руки. Онивысовываются из обгоревших рукавов, вгребаются в комья бруствера, и тотчаспоказывается голова с короткими опаленными волосами. Немец поднимает ее, имы с Люсей одновременно ужасаемся. Лицо его, как и руки, сплошь вкрасно-белых ожогах; возле уха кровянистая масса, веки на глазах слиплись,