Третья ракета

запали и не раскрываются.

   Какое-то время мы неподвижно следим за судорогами этого привидения,потом я строго командую:

   - Вниз! Быстро! Шнель!

   Но немец, оказывается, не слышит. Он все как бы поглядывает в пустоту истонет:

   - Пауль!

   Тогда я хватаю его за плечо, тащу на себя; обрушивая комья, немецпереваливается через бруствер и падает в укрытие. Следом бьют несколькопуль, но мимо.

   И вот он лежит на дне окопа. Это чуть живой немец-танкист, молодой,видно, наших лет парень. Широко раскинув руки, он тяжело стонет.Комбинезон его весь в пропалинах. От немца несет смрадом жженой одежды,местами на ней еще курится дым. С чувством гадливости я оглядываю этотживой труп, потом начинаю обшаривать широкие карманы его комбинезона,вынимаю из одного гаечный ключ, круглую из красной пластмассы масленку,клочок пакли. Фляги у немца нет, патронов тоже.

   - Ага, припекло, чертов фриц! - говорю я со злостью и поддеваю егосапогом в бок, чтобы отодвинуть подальше.

   Люся недовольно вскидывает на меня строгие глаза:

   - Зачем так? Умирает ведь!

   "Черт с ним, что умирает, - думаю я. - А сколько наших умерло - вонЖелтых, Панасюк, Попов, умирает Лукьянов; может, кого-то из них убилименно этот фашист. Он и ему подобные залили всю землю кровью, украли унас молодость, страданием переполнили наши души..."

   Люся, однако, с какой-то непонятной мне терпимостью берет немца подмышки, немного оттаскивает и кладет рядом с Поповым.

   "Пятый", - отмечаю я мысленно. Не думал, что пятым тут будет враг. Анемец стонет и будто в ознобе дрожит. Девушка ловко расстегивает на егогруди "молнию", на кармане мундира - черный "железный крест". Этот крествызывает острую неприязнь к танкисту. Я срываю крест, бросаю за бруствер,потом обшариваю карманы мундира. Там множество разных книжечек, бумажек,несколько потертых писем в узеньких конвертах, сломанная авторучка ирасческа в металлическом футляре.

   Кажется, я хочу найти какой-то повод, чтобы оправдать свою злость, хочуувидеть в этом танкисте виновника всей нашей сегодняшней трагедии, хотя вбумажках немного поймешь - одни цифры, номера, немецкие слова, написанныенеразборчивой скорописью, и всюду свастика, орлы, синие, красные печати.Но вот завернутые в целлофан снимки. На первом - улица какого-тоаккуратного немецкого городка с островерхими крышами. "Грейфсвальд" -написано внизу. На втором - группа юношей на стадионе, возле переднего натраве футбольный мяч. Наверное, среди них и этот танкист. На третьем -улыбающаяся блондинка с локонами до плеч. Она довольно мила, и, если бы неслишком вздернутый нос, я бы сказал, что она красива. Четвертый снимокзаставляет меня задуматься.

   На нем, безусловно, этот наш "недогарок". Заложив назад руки, он стоитв мундире, и на выпяченной его груди чернеет, видно, тот самый сорванныймною крест. Глаза немца, однако, невесело поглядывают куда-то на мое ухо.Рядом в кресле сидит немолодая уже, одетая в траур женщина. Лицо ее