Третья ракета

ад взрывов. Обхватив руками голову, я жмусь в угол, как могу, прикрываюЛюсю, придерживая меж коленей автомат. При каждом взрыве девушкавздрагивает, так же вздрагивает земля, дрожу и я. Видно, нет такойчеловеческой силы, которая бы устояла перед страшной силой взрыва. Бомбырвутся по три сразу. "Тр-р-рах! Тр-р-рах!" Кажется, земля вот-вот хрястнетвсей своей толщей и, как огромная перезрелая тыква, развалится на двеполовинки.

   Я напрягаюсь, рев приближается, визг - и снова: "Тр-р-рах! Тр-р-рах!"

   Девять взрывов подряд. Вокруг еще оседает земля, сверху сыплются тучипеска, поднятого бомбами, в одной стороне рев глохнет, но сразу нарастаетв другой. Я не знаю, жива ли Люся, она сжалась за моей спиной. Сквозь пыльне видно самолетов, но, кажется, они уже входят в пике. Слышно, какотрываются и с визгом летят на нас бомбы. "Тр-р-рах!" - бьет где-то поокопу Кривенка. "Пропал парень", - мелькает мысль. Сразу же снова визг и -"тр-р-рах!" Второго взрыва почему-то нет, может, бомба не взорвалась? Яжду захода третьего пикировщика. Пока мы живы, но неужели погибнем отпоследнего взрыва? Должны же у них кончиться, наконец, эти проклятыебомбы.

   Третий "лапотник" немного запаздывает, пыль успевает осесть, пока онзаходит со стороны солнца. Но вот опять по изрытой огневой стремительномелькает тень и пронзительно визжат бомбы. Они рвутся где-то в стороне, иу меня появляется надежда - уцелели! Я еще боюсь поверить этому, но гулотдаляется. Теперь надо ждать пехоту. Я отстраняюсь от Люси, онавскидывает голову - с ее волос сыплется песок, оба мы по пояс в земле.Убитым также досталось, у Панасюка осколком распорот ботинок, из неговылез клок грязной портянки.

   Я стряхиваю песок с автомата и вскакиваю. Бруствера почти нет. Укрытиезавалило землей. Подбитая пушка скособочилась, одна станина задраласьсошником вверх.

   Немцы! Они бегут из подсолнухов в поле, к нам в тыл, к деревне. Видно,как болтаются в воздухе ремни их автоматов. Двое ближних, пригибаясь,опасливо поглядывают в нашу сторону. Я дергаю рукоятку и, быстроприцелившись, стреляю раз, второй, третий. Однако немцы бегут. Видно,автоматом их не возьмешь. Но почему молчит пулемет? Неужели?..

   - Кривенок! Кривенок! - кричу я. - Огонь! Слышишь, огонь!

   Я вижу его: он жив, сидит в конце полузасыпанного, обмелевшего окопа и,черный как цыган, осатанело глядит на меня. Рот его открыт, на лицегримаса отчаяния.

   - Огонь! Видишь? Кривенок!

   - К черту! Все к черту!!! - вдруг кричит он таким голосом, от которогоу меня содрогается сердце, и вскакивает. Он вытаскивает из земли своибосые, без сапог, ноги и, шатаясь, вылезает из окопа. Пулемета его невидно.

   - На кой черт сидеть! Хватит! Прорываться! Слышишь? - кричит и ругаетсяон, вваливаясь в наше разрушенное укрытие.

   Я не могу понять, что случилось с ним, а парень хватает из-под ноггранаты, Люсин автомат.

   - Убираться отсюда! Довольно! Прорываться! Ну? - кричит он и бросаетсяна бруствер.

   - Стой!

   Я хватаю его за ногу, он сползает вниз, вывертывается, вскакивает на