Третья ракета

колени и вперяет в меня обезумевший взгляд:

   - Ага! И ты! И ты из-за нее? И тебе она люба? Геройство нужно?Геройство? Тот в тылу герой! Ты - тут! Это она все наделала! - размахиваякулаками, кричит он на Люсю; на губах его пена. - Зачем ты прибежала? Коготы жалеешь? Его? Нас? Ты - мучительница! Гадина ты, вот! Ух, сволочи,гады!

   Этого я не ожидал. Это не слабость - это бешенство и глупость. Он сошелс ума. У меня поднимается нестерпимая злость на него и до боли сжимаютсякулаки. Но ведь рядом немцы! Я снова выглядываю из окопа, однако немцев вполе уже нет - часть их прорвалась в лощину, в наш тыл, во фланг полка.Тогда я бросаюсь к парню и хватаю его за плечо.

   - Замри! - кричу я. - Замолчи! Очумел, дурень!..

   Но глаза Кривенка по-прежнему бешеные. Стоя на коленях, он хрипит инаступает на меня:

   - Ага! Бить! Бей!! Стреляй!! На, стреляй!! На!

   Он рвет ворот гимнастерки, треснув, та расползается донизу. Я хватаюего за грудь, он цепко сжимает мои руки, мы недолго боремся, и он кричитмне в лицо:

   - Из-за бабы все! Знаю. Гад ты, Лозняк, подлюга!

   - Замолчи! - со злостью кричу я и, собрав все силы, рывком бросаю егона землю.

   Он падает навзничь, но все еще продолжает кричать:

   - Из-за бабы! На друга? Бабский заступник! С ней хочешь?..

   Меня взрывает от возмущения и злости на него.

   - Дурак ты! Балда! - кричу я. - Ослиная голова! Что ты понимаешь? Зачемты ее обижаешь? Задорожный сволочь! Он сачканул, чтобы не идти сюда. А онабежала! Из-за нас! По-хорошему! По-человечески! А ты? Чего ты дуришь? Чегобесишься? Пойми сначала!

   Кажется; мои слова удивляют его. Он недоуменно умолкает, недоверчивосмотрит на меня, потом на Люсю и, опершись на землю, погружается воцепенение. А Люся, с виду далекая от нашей ссоры, будто загнанный зверек,жмется к стене. Она не плачет, но видно, как изо всех сил стараетсясдержать отчаяние и обиду в себе.

   Через минуту Кривенок встает и садится. Черная с взлохмаченнымиволосами его голова бессильно свисает, как у пьяного. Я гляжу на его босыеноги, на плечи с оторванными погонами. Рукав ниже плеча рассечен осколком,на боку мокрое кровавое пятно. Непонятно, что случилось с парнем, которыйвсегда был тверд и держался как надо? Неужели нервы? Но я не хочууспокаивать, уговаривать его, я знаю: чтобы привести его в чувство, нужныстрогость, суровость. Но мне некогда - я боюсь, что к нам близко подойдутнемцы, и бросаюсь к брустверу.

   Вокруг огневой - пыльное земляное крошево. Травянистый участокперекопан, будто его разрыло стадо огромных диких кабанов, повсюду густаяроссыпь глубоких и мелких воронок. Немцев, однако, вблизи не видно.

   Кривенок с гримасой отчаяния роняет на колени голову и, уткнувшисьлицом в рукава, неподвижно сидит несколько минут. Затем, обмякший, но,кажется, успокоенный, медленно поднимает лицо.

   - Ладно... Все! Но что делать будем? Пулемета нет.

   - А что делать? - как можно хладнокровнее спрашиваю я. - Вылезешь - тут