Третья ракета

ловко сдвигает под пряжкой сборки: воротник его франтовато расстегнут ибелеет свежей полоской марли.

   - Нужно, - улыбается Лешка и подмигивает одним глазом.

   - А-а, - догадывается Желтых. - Известно... Ну что ж, дело молодое. Нето что нам, старикам...

   "Черт бы его взял, этого хвата Лешку, - думаю я, - всегда он первый".Сегодня на батальонной кухне дежурит Люся, санинструктор, младший сержантмедицинской службы - та самая наша Синеглазка, которую так жду и я икоторую первым увидит Лешка. Сразу становится скучным весь этотдолгожданный вечер, не радует и предстоящий ужин.

   - А что же, законно! - повторяет Лешка свое любимое словцо и,бесцеремонно расталкивая нас, пробирается к выходу.

   Мы вылезаем из окопа. Сумерки уже плотно застлали землю, вблизи ещевидны кукурузные кучки и кое-где черные глазницы воронок, но вражескиехолмы скрылись, потонули в дымчато-сумеречном тумане, и в небе загораютсяпервые одинокие звезды. Удивительно, как хорошо тут - привольно и широко,как много воздуха! И я думаю, как мало надо человеку, чтобы почувствоватьнезамысловатую прелесть жизни, коротенькую, на несколько минут, радость.Потом эта радость исчезнет, человек слишком быстро привыкает к хорошему иперестает ощущать его.

   Пехота тоже задвигалась. Кто-то зовет какого-то Солода, в сумеркахбряцает оружие, слышится приглушенный топот ног. Собрав котелки,Задорожный с Лукьяновым уходят по тропке к полоске подсолнуха в тыл.

   Скоро ужин. Я ложусь на закиданный кукурузой бруствер и гляжу вверх. Ввысоком и еще прозрачном небе горят россыпи звезд, но их как-то мало,совсем не то что зимой. Широко и раздольно поблескивает ковш БольшойМедведицы. По давней школьной привычке я провожу от его края прямую инахожу Полярную в хвосте Малой Медведицы. Там, далеко на севере, в сторонеот отрогов Карпат, что в погожий день синеватой дымкой выступают нагоризонте, лежит мой край, моя истерзанная Беларусь. Скоро исполнится год,как я оставил ее. Беспомощного, спеленатого бинтами, с перебитым бедром,самолет перенес меня в тыл, добрые люди выходили, я снова веял в рукиоружие, но там остались мои земляки, мои старенькие родители, остались влесах партизаны родного отряда "Мститель". Я не попал к ним обратно -военная судьба забросила меня на фланг огромного фронта в Румынию; но -что поделаешь - моя душа там, в далекой лесной стороне. Как аист, кружитона над ее полями, перелесками, большими и малыми дорогами, надсоломенными стрехами ее деревень. Днем и ночью стоят перед моими глазамисинеокие озера нашего края, шумливые дремучие боры, полные всякого зверьяи птиц, поживы в ягодную летнюю и осеннюю грибную пору, столь памятныезагадочными детскими страхами. Но то было давно, в полузабытое инепостижимо беззаботное время, когда на земле был мир. Теперь всеизменилось. Теперь в черной тоске молчат деревеньки, пустуют поля, а назападе над борами еще катится голосистое эхо партизанских боев. Другой,суровой и беспокойной жизнью живет теперь моя Беларусь, непокоренная,героическая, славная многотрудными делами тысяч своих сражающихся и павших