Третья ракета

окоп. Маленькое гибкое ее тело легко ложится на мои руки.

   - Люся! - дико кричит Кривенок и окровавленными пальцами слепо шарит побрустверу.

   Я же боюсь отозваться, боюсь сказать правду. Тогда он так жеисступленно начинает звать меня.

   - Сядь, - говорю я как можно спокойнее, но чужим приглушенным голосом.- Сядь... Сиди...

   - Где Люся? Лозняк, где Люся?

   - Все. Нет Люси...

   Кривенок умолкает, сползает вниз, прикрывает ладонями лицо, потомвскакивает.

   - Гады!.. Изверги!.. Сволочи!..

   Он снова, как зверь в клетке, мечется по окопу, спотыкается о брошеннуюна дне лопату и хватает ее.

   - Где он? Где тот проклятый фашист?

   Кривенок вылезает из окопа, зацепившись за орудийный сошник, падает,снова вскакивает. Он в бешенстве, ничего не видит, а я держу на коленяхЛюсю и не в силах остановить его, уговорить, успокоить. Пока он отыскиваетнаше укрытие, из подсолнуха снова бьет очередь, разрывные звучно щелкаютвокруг.

   - Ага? - услышав выстрелы, обрадованно кричит Кривенок. - Ага! Вот выгде! Сволочи! Гады!..

   Босой, в разодранной гимнастерке, с лопатой в руках он выбирается набруствер и, широко расставив ноги, слепо направляется туда, в сторонувыстрелов. Не выпуская из рук Люсю, я медленно поднимаюсь в окопе, а оншироко и невидяще идет и идет, высоко и угрожающе подняв лопату, продолжаяругаться. Через десяток шагов, однако, падает в бомбовую воронку. Этообнадеживает меня, я прихожу в себя и кричу:

   - Кривенок, стой! Стой! Не вылазь!

   Но он недолго лежит там, встает и снова бросается туда, навстречуврагу. Я знаю, что все пропало, что только мгновения отделяют человека отего гибели. И когда из подсолнуха раздается очередь, я закрываю глаза.Открыв их, Кривенка уже не вижу.

   Я снова опускаюсь на дно окопа и тихо, осторожно кладу на землю Люсю.

   Теперь я один. Один со своей бедой и своей несчастной любовью. Впервыея так безысходно чувствую нелепую свою беспомощность в этих огромныхжерновах войны, что со страшной силой перемалывают тысячи людских жизней иуже дошли до моей...

   Я осторожно высвобождаю из тоненьких Люсиных пальцев ремешок фляжки,беру ракетницу - из кожаных ее гнезд торчат три цветные ракеты. Мне уже нехочется ни есть, ни пить и ни жить, пропадает и желание отстаивать этуразрушенную огневую, хочется только умереть, тихо и тут, рядом с Люсей.Однако вспоминаю тех, еще живых, в укрытии и с флягой в руках переползаюплощадку. Лукьянов неподвижно лежит, где лежал, и молчит. Мне оченьхочется, чтобы он очнулся, чтобы заговорил, взглянул, - страшно погибатьодному. Я отвинчиваю флягу, поднимаю его запорошенную землей голову. Навеке левого глаза - комок земли, я сбрасываю его, но зубы Лукьянова крепкосжаты. Кажется, он уже умер.

   Я оглядываю остальных. Неподвижные, окровавленные тела, омертвевшие,забросанные землей лица... А красная длинная стрелочка на часах Желтых