Третья ракета

Люси. Я вынес ее из окопа под открытое небо, на широкий простор, которыйона уже никогда не увидит. Ни простора земли, ни нашей победы, ни этоговечернего неба, очень похожего теперь на ее серые, некогда сияющиеглаза...

   Идет время, а я все сижу.

   Бой перемещается за неприятельские холмы. По обе стороны от нашейразбитой, никому уже не нужной огневой бегут люди. Потные молодые ребята сбелыми от соли спинами о чем-то спрашивают меня, что-то кричат, но я неслышу и не отвечаю. Какой-то курносый парень в надетой звездочкой назадпилотке, пробегая ближе других, бросает:

   - Дурной или контуженный?

   И второй, что рядом бежит с пулеметом, смеется. Им радостно.

   А я думаю: кто из нас вчера мог представить себе, что случится сегодня?Все эти долгие месяцы я мечтал об одном: только бы дорваться до немцев! Ивот дорвался! Как все это сложно и трудно! На сколько же фронтов надобороться - и с врагами, и с разной сволочью рядом, наконец, с собой.Сколько побед надо одержать, чтобы они сложились в ту, что будет написанас большой буквы? Как мало одной решимости, добрых намерений и сколько ещенадо силы! Земля моя родная, люди мои добрые, дайте мне эту силу! Мне онатак нужна теперь, и больше ее просить не у кого.

   Темнеет. Сражение катится дальше. Холмы уже наши. По полю идутминометчики. Согнувшись под тяжелыми катушками, бредут связисты... Куда-томчатся ездовые на передках...

   И вдруг из сумерек меж воронок появляется Лешка. Торопливым, увереннымшагом он подходит к огневой. В его здоровой руке два котелка, под мышкой,той, что белеет бинтом, - буханка хлеба. Самоуверенно, с таким видом,будто он только десять минут назад был тут, Лешка здоровается.

   - Привет! Ну как? Выдержали? Победили? Порядок.

   Опустившись на одно колено, он бережно ставит на неровную землюкотелки, кладет хлеб:

   - Война войной, а есть надо. Правда? Вот раздобыл, расстарался... А гдеже хлопцы?

   Я молчу, чувствуя, как все в моих глазах закружилось, заколыхалось ипоплыло в знойном тумане. Видно, он замечает это и становится серьезнее.

   - А меня, знаешь, немного тюкнуло. Пока до санроты добег, перевязался,ну и задержался... Вот еще Люська пропала. Была и пропала. Искали,искали... Так где же хлопцы? Остынет.

   Туман передо мной рассеивается - воронки, бугры, бруствер и Лешкаотчетливо встают перед глазами.

   - Иди сюда, гад!

   Я поднимаюсь, поворачиваюсь к огневой, и Лешка, предчувствуя что-то,послушно лезет наверх.

   - Не там ищешь! Гляди! - кричу я. - Гляди, сволочь!

   Несколько секунд он хмурится, осматривает покойников, но сразу жездоровой рукой начинает одергивать свою коротенькую гимнастерку.

   - Ну и что? Чего смотреть? - зло огрызается он. - Подумаешь! Война! Вонне таких побило. Комбату голову оторвало. Что, я виноват?

   - А кто же? Твоя работа! Гад ты! Сволочь! Судить тебя!!!

   - Судить? - ярится он. - Пошел ты к черту, молокосос! За что?