Третья ракета

него раздраженный, отрывистый.

   - Чего это ты нервный такой? - как можно добродушнее спрашиваю я.

   Но Кривенок только ругается:

   - А ты не будешь нервный?.. Расписать тебе морду так - небосьзанервничаешь.

   - Люди с разными лицами живут.

   - Живут! - Он ерзает на комьях и глядит в сторону, опершись на локоть.- Знаю, как живут. Каждому от тебя отвернуться хочется.

   - Это ты напрасно. Девок же у нас нет. Чего стыдиться?

   - Девок, девок! - едва слышно ворчит Кривенок. - Плевать мне на девок.

   Однако он заметно нервничает, швыряет в темноту ком земли, вытягиваетсяна бруствере и снова садится.

   - Да и тут... Люська эта ходит...

   Так вот в чем дело! Это правда, она всегда меняется, становится болеесдержанной и мрачнеет, когда встречается взглядом с Кривенком, хотя ведетсебя с ним, как и со всеми. Да и Кривенок, кажется, старается бытьподальше от нее и никогда не заговорит, не поздоровается. И вдруг меняосеняет догадка, от которой холодеет на сердце. Неужели? Но, видимо, так.И Кривенок, будто в подтверждение моей мысли, говорит:

   - Как к малому или больному ко мне... Раньше такая не была.

   "Ну вот! Так оно и есть. И ему она не дает покоя в жизни", - думаю я.Теперь понятно, отчего он такой нервный и грубый, особенно когдапоявляется Люся.

   Затаив дыхание я жду, что еще скажет он, но Кривенок молчит, и я тожеумолкаю. Что я могу сказать ему? Сказать, что и мне она снилась дважды,что и я вот теперь лежу и думаю: придет ли? Так хочется видеть ее,слышать, чем-нибудь угодить ей. Необыкновенная, непонятная и никогдапрежде не испытанная нежность к этой девушке наполняет меня.

   Эх, Люся, Люся! Когда я пришел в полк, она была на батарее санитарныминструктором. Я видел девушек-санинструкторов и в других подразделениях;они, казалось мне, несколько свысока относились к нашему брату солдату ибольше тянулись к офицерам. Это было понятно, но это и отталкивало нас.Синеглазка же была простая, удивительно общительная и ко всему еще оченькрасивая девушка. Невысокая, подвижная, с виду совсем еще девчонка летшестнадцати, она вела себя так, будто не знала, какая на самом делехорошая. У нас она пользовалась всеобщим уважением: и у бойцов, и укомандиров, молодых и постарше. Мы чуть ли не наперебой старались сделатьей что-либо приятное, как-нибудь облегчить нелегкую ее фронтовую жизнь.Правда, она не из тех, кто принимает ухаживания и заботы. Усердная вслужбе, Синеглазка сама задавала нам немало хлопот своими заботами о нашемздоровье, быте, гигиене. Видно, потому, а может, по какой-нибудь другойпричине начальство и решило забрать ее в полковую санчасть. Ее перевели отнас, но никем не заменили, а девушка не забывает своей батареи, почтикаждую ночь прибегает к нам, и, наверное, половина из нас тайком влюбленыв нее. А она будто и не замечает того - по-прежнему со всеми одинакововесела и, как всегда, заботится о нашей окопной жизни. И все же пороюкажется мне, что это не совсем так, что кто-то приворожил ее сердце, иначе