Стужа

- А вы теперь из местечка или как?- Нет, не из местечка, - сказал Азевич. - Из местечка уже давно.Пожалуй, надо было сообщить о себе и еще что-то, но Азевич пока воздержался. Непростое это дело - рассказывать о себе. Да в такое время. Кто знает, какие у этих Войтешонков отношения с немцами. Об их отношениях с советами Азевич знал хорошо, и это также вынуждало его к осторожности.- А Евген что - все дома? По хозяйству? - помолчав, спросил он.- По хозяйству, а где же. Школа закрылась, нету школы. Так огород убрал, лошадь вон заимел. Колхозную. Разобрали колхозники, осталась последняя. Военная, обозники бросили. Без лошади, известно, - нельзя в хозяйстве.- Без лошади невозможно, - согласился Азевич.- Так он возле лошади, словно возле ребенка. Оно, конечно, в парнях не натешился, все на казенной работе. А потом - в школе.- Тогда не до лошадей было - служили.- Служили. Советской власти служили. Что заслужили только? - закончил старик вопросом.Заслужили немного, согласился мысленно Азевич. И еще что заслужат, неизвестно. Кто - лошадь, а кто, может, пулю. Как многие. Может, некстати, но теперь и он вспомнил своего Белолобика, с которого начиналась его служба в районе. Тоже любил лошадь, ухаживал, старался. Лошадь и вывела его в люди. В добрый ли час только?Евген приехал нескоро, уже совсем ночью. Старик не зажигал лампу (может, не было чем). Они все сидели в темноте, изредка переговариваясь - чтобы не молчать, когда во дворе застучали колеса и раздалось знакомое «тпру-у-у». Послышался и женский голос, - наверно, Евгенова сестра. Старик поспешил во двор, Азевич выглянул в окошко, возле которого уже стояла повозка. Хромой Евген вылез из нее и, топая возле лошади, слушал рассказ отца; младшая сестра Евгена Зоська снимала с воза какие-то узлы. Потом они вошли в сени, а старик принялся распрягать лошадь.Азевич отошел от окна.- Ну, привет, - негромко сказал Евген, переступая через порог.- Здоров, браток, - откликнулся Азевич.Поздоровалась и Зоська, сразу же подавшаяся куда-то в другую половину избы.- Как и откуда? Какими судьбами? - спросил Евген, судя по всему, несколько удивленный этой неожиданной встречей.- Да вот завернул по дороге...- По дороге? Ну что ж... Это хорошо, если по дороге. А я из местечка. Как поехал с утра, так вот на весь день. Ячмень возил.- На сдачу?- На сдачу. За три хозяйства шесть пудов. Немцы наложили такой налог. Что поделаешь, надо отдавать.- Если есть чем.- Да нашлось. Все-таки колхозный ячмень сами убрали. И разделили. Запаслись. Не то что в колхозные годы.Евген опустился на скамью, подвинул стул Азевичу.- Садись. Может, не очень спешишь?- Да как тебе сказать, - смешался Азевич.- Так хоть поужинаем. Все-таки друзья были. Сколько не виделись? Года четыре?- Четыре, да.- Ну. Я же в этой школе три зимы проработал. Значит, четыре, как из райкома.Как из райкома - четыре, посчитал и Азевич. Да месяцев восемь побыл под арестом. Пока не выпустили. Азевич все дрожал, чтобы не взяли его самого - за связь.- Ну так как живется? Под новой властью? - немного освоясь в чужой избе, спросил Азевич.Евген, не ответив, поднялся, негромко окликнул сестру:- Нам в боковушку чего перекусить...- Туда? Хорошо...Сестра зажгла под потолком лампу с закоптелым стеклом, убавила огонь, чтобы меньше выгорало керосина, и принялась собирать ужин. Евген повесил на гвоздь телогрейку, помыл в углу руки, предложил помыть и Азевичу. Тот, однако, мыть руки не стал, не стал и раздеваться. Он только начал согреваться в шинели после недавней стужи и не хотел растратить уже накопленное в избе тепло. И все внимательно следил за движениями, жестами, словами и даже оттенками голоса своего недавнего друга, стараясь определить его отношение к себе. Наверно же, Евген знал или хотя бы догадывался, откуда появился Азевич в этот вечер. Но ничего подозрительного в его поведении Азевич заметить не мог. Было похоже, что тот мало интересовался гостем. Или полагал, что тот сам о себе расскажет.