Стужа

Прошло немного времени, и они уже сидели в темноватой боковушке с диваном и небольшим при нем столиком. Лампа из соседней комнаты тускло светила через открытую дверь. Стол был в тени, на нем белели пустые две тарелки, тарелка с салом и хлебом. Перед тем как сесть к столу, Евген куда-то исчез и, привычно прихрамывая на левую ногу, вернулся с бутылкой и двумя стаканами.- Вот, за встречу. А ты, может, бы разделся?- Нет, знаешь, прозяб...- Ну, тогда погреемся!Он налил два полных стакана, один пододвинул Азевичу, и они молча выпили, стали закусывать огурцами.- Смотрю, вроде неплохо живешь, - помедлив, сказал Азевич.- Да уж как есть, - неопределенно отозвался Войтешонок. - Лучше не получается.- В такое время...- В такое время недолго и загреметь. На тот свет. Вон в местечке Свирида из райфо... Ты же знал его, наверно? Вчера повесили.- Свириду?- Ну.- А братья Фисяки?- А что Фисяки? Фисяки служат. В полиции. Стараются. Сами вешать будут.Азевич ненадолго примолк, обескураженный смертью Свириды. Когда формировали партизанский отряд, этого Свириду не взяли: возражал Витковский. Мол, бухгалтер, беспартийный и вообще мало разбирается в политике. А вот в чем-то разобрался.- А я вчера Городилова схоронил, - сказал Азевич.- Убили?- Помер. Простудился и помер.- Знаешь, все перемешалось. Свириду повесили, а Дашевский вернулся.- Ну? Вернулся? Он же в армию пошел.- Пошел. Попал в окружение и вернулся. И уже руководит районной управой. Не гляди, что был первым секретарем райкома. Доверили.- Удивительно! Как же так?- А вот так. Когда меня посадили, он первым отреагировал. Будто я враг народа и так далее. Топил, как только мог. Смотри, и теперь топить будет.- А тебя немцы... Не трогают?- А за что меня трогать? Я с лесом не связан, саботажем не занимаюсь. Опять же я пострадал от большевиков. Это сейчас учитывается.- А к себе не вербуют?Евген помедлил с ответом, налил еще в стаканы.- Было. Вот и сегодня в местечке. Приглашали в управу.- Ну?- Нет, я инвалид. Не имею здоровья. И немного пожить хочу. Для себя лично.- Если бы это было можно - для себя лично, - вздохнул Азевич.- Мне еще можно. Вот тебе нельзя. О тебе в районе известно, что ты в лесу. У Витковского. Тебе, конечно, теперь одна дорога.Азевич неприятно поморщился, настороженно застыв от стука дверей в сенях. Но это пришел старик, звякнул ведрами. Евген повернул голову.- Тата, ты это - подожди поить. Пусть постоит еще.- Пусть постоит. Я не сейчас...- Да. А то... Быстро ехали, вспотел. Ну так возьмем понемногу?Они еще выпили - охотно Войтешонок и без особой охоты Азевич. Он давно уже не пил водки, и теперь у него непривычно закружилась голова, стало неприятно и тревожно.Может, не надо было заходить к Войтешонку. Ну а куда заходить? Нет, все же его бывший друг не такой, как может показаться, он не выдаст. Если бы только его можно было сагитировать на борьбу!- Колхоз развалился? - спросил он, чтобы не касаться личного, не очень приятного Войтешонку.- С первого же дня, как наши отошли. Разделили землю, скотину. Урожай собирали единолично. Молотили каждый себе. Правда, было негде - гумен же мало осталось. Мы в тристене кое-как обмолотили.- А заготовки?- Заготовки само собою. Как и в колхозе. Сдали, и еще осталось.- И много осталось?- Да больше, чем при колхозах. Можно сказать, этот год мужики с хлебом будут. Не то что когда-то: триста граммов на трудодень. Вон в том году отец коней пас, Зоська в полевой работала. Пошел на окончательное распределение - принес в торбочке. Заработок за год.