Стужа

- У вас бедный колхоз, - сказал Азевич.- Бедный. А где он - богатый? «Пограничник»? Ну там побогаче, потому что земли получше. Там на трудодень по полкило вышло. А у остальных?Разумеется, жили не богато, бедно жили, хлеба хватало только до весны. Картошки тоже. Но это тогда мало заботило начальство, гораздо больше - выполнить план, поставки, выплатить налоги, самообложение, заем. Считалось, что крестьяне как-нибудь прокормятся -с огородов, от коровок. Первой заповедью было обеспечить город, исполнить свой долг перед государством.- Но кто же воевать будет? - сказал Азевич. - Или так и останемся под немцем?- А это уж как хотите. Мне, например, и под немцем неплохо. Может, получше даже.- Вот как! - вырвалось у Азевича.- А что? Что я заслужил у Советов? Работал как проклятый в райкоме, ночей не спал, недоедал, мотался по району. Коллективизация, индустриализация, классовая борьба. А что заработал? Тюрьму. Знаешь, как меня там били? Резиновым шлангом по почкам, карандаши между пальцев затискивали. Да еще признавайся им черт знает в чем. Что в организации белорусских фашистов состоял. Нигде я не состоял - я был честный большевик. Бедняцкий сын. Инвалид с детства.- Однако выпустили.- Выпустили? А как выпустили? Испаскудив тело и душу, выпустили. Они же меня в сексоты подписали.Азевич удивился - не тому, что Войтешонка завербовали в сексоты, а что тот говорит об этом. Никогда никто и нигде ему в том не признавался, а этот, гляди, признается. Впрочем, теперь чего уж бояться? Теперь бояться было нечего - Азевич ни с какой стороны не представлял для него опасности.- Так что, видишь, я агент НКВД. А ты, может, тоже агент? - вдруг спросил Войтешонок, уставясь в него взглядом.- Нет, что ты...- Конечно, ты не признаешься. А мне почему не признаться своему человеку? Я же - не немцу, правда? - улыбнувшись, закончил Евген.- Я все-таки думал, что ты человек надежный. Помню, как работали...- А я и надежный. Не бойся, не выдам. Не побегу к Дашевскому. Но и листки ваши на стенах клеить не буду. Вон в Залесье поклеили - ребята из семилетки. Теперь сидят в подвале, в полиции. Матери ревут, рвут на себе волосы: постреляют ребят. Борцы называется!Азевич напряженно размышлял, стараясь что-то определить в Евгене, хотя его друг в общем становился ему понятен: обжегся на советской власти. По своей ли вине или по чужой - неизвестно. Но, по всей видимости, теперь их пути окончательно расходились. Евген останется - хозяйствовать на отцовском подворье, ухаживать за лошадью, кормить кур и свиней. Вернется к истокам, в крестьянскую жизнь, которой недобрал в молодости. Что ж, может, это не так и плохо. Ну а вот Азевичу из объятий войны, наверно, не вырваться, война вцепилась в него, как злой пес, - зубами и когтями.- Знаешь, Евген, - сказал он. - Позволь мне спрятаться у тебя. На какую неделю.- Спрятаться? - переспросил Евген и вслушался. В боковушке были слышны шаги, это прохаживался по избе отец, а так всюду было тихо. - Нет, не могу. Прости, но не могу.Он встал со стула, прошел в другую половину, но скоро вернулся с портсигаром и спичками.- Закуришь? Нет? Ах, да ты же и тогда не курил. Не научился... Знаешь, не могу я тебя прятать. Если что - подумаешь: выдал. Опять же у меня отец, сестра. Ведь я за них в ответе. Так что ты уж где-нибудь в другом месте. У какого-нибудь активиста. Я, знаешь, уже не активист.- Не активист, - скупо подтвердил Азевич.