Стужа

- А божухна!.. - прозвучало тихо, с удивлением, почти испуганно. Поняв, что обнаружен, он, уже не таясь, шумно, со стоном выдохнул и сбросил с груди пласт жесткого гороха. Потом попытался подняться, но не смог. Напротив стояла тетка в телогрейке и темном платке, она испуганно перекрестилась.- Не бойся, мамаша, - сказал он, не услышав собственного голоса, таким тот оказался слабым. Пришлось повторить, глухо и болезненно. По-видимому, эта его болезненность придала тетке решимости, она ступила ближе, к груде гороха, напряженно рассматривая его под стеной.- Что это?.. Или ранетый?.. И замерла, ожидая ответа.- Болен я, тетка. Пить хочу...- Пить? Так я сейчас. Я скоренько...«Ну вот и попался, - мелькнула пугающая мысль. - Сейчас кого-то приведет... Немцев или полицаев». Но что ему было делать? Он уже ничего не мог - ни убегать, ни защищаться. Разве застрелиться. Застрелиться еще, пожалуй, силы нашлись бы. Где только его наган?Наган был в кармане, под правым бедром, о нагане он не забывал, казалось, даже в беспамятстве. Жаль только, что в беспамятстве наган - не спасение. Но, может быть, он еще стерпит... Ему бы только попить...Кажется, женщина опять оказалась рядом, а он и не заметил, как она ушла и вернулась. Зашуршал горох, опустясь на колени, тетка подала ему белую кружку. Он сделал еще одну попытку подняться, но не смог и снова упал на спину. Одной рукой тетка приподняла его голову, а другой поднесла к губам кружку. Вода показалась невкусной, его едва не стошнило. Но истерзанный жаром и жаждой, он все-таки выпил полкружки. Очень закружилась голова, все вокруг поплыло, словно в тумане...- Ну спасибо.- Может, еще чего?- Нет, ничего, - только и смог произнести он и закрыл глаза. Показалось, вот-вот снова потеряет сознание. Потом, раскрыв глаза, увидел, что тетка сидит на прежнем месте, пристально вглядываясь в него. Он тоже присмотрелся к ней. Была она еще не старая, с увядшим, измученным лицом, выражение которого было так привычно знакомо Азевичу. Горе и печаль наложили свою непреходящую печать на лицо этой деревенской женщины.- Что это у вас? Или, может, простуда? - озабоченно спрашивала она.- Может, и простуда...- Теперь такая пора - простудная. Или... может, тиф?«Еще чего не хватало! - испуганно подумал Азевич. - Хотя, кто знает? Городилов умер, может, и от тифа». Тетка повглядывалась в него и сказала:- Надо бы доктора. Да где его сейчас взять, доктора...- Не надо доктора.- Не, все-таки надо бы...- Ни в коем случае. Я поправлюсь, тетка.- Хорошо, если поправитесь. В хату вас надо, ага?Он промолчал. В хату, конечно, было бы хорошо. Но...- А какая это деревня, тетка?- Так это Забродье.Забродье, Забродье... Какое это Забродье, напряженно вспоминал Азевич. Ах, да это, видно, Забродье, где когда-то они били жорны. Нет, не он, - тут ходила другая бригада. Кажется, во главе с Молодцовым. А немного дальше - и его Липовка. Значит, в ту вьюжную ночь его ноги вели... Сами вели в родную сторонку. Но почему так? На погибель, что ли?- В хату не надо. Я тут...- А кто же вы будете? Нездешний, наверно? - поинтересовалась тетка.- Нет, нездешний.- Издалека, наверно?- Издалека, тетка...Он врал с чистой совестью, потому что ему нельзя было оказаться узнанным.Лучше так - неизвестно кто. Окруженец. Человек просто. Божий человек, как говорили прежде. Божьего человека всегда пожалеют, приютят, а то и защитят. А своего? Такого, как он?.. Нет, лучше, чтоб не узнали.