Стужа

Долгое время так считал и Азевич - пока сам не начал работать в райкоме. И только в райкоме понял, что ошибался. Не местное начальство придумало бесчеловечную политику в отношении крестьянства - эта политика шла сверху. Может быть, с самого верха. Местные являлись лишь исполнителями, а иногда и смягчали предписанное, конечно, не от особой доброты, а, скорее, по неумелости, косности, а то и нерадивости. Иногда это заканчивалось для них плохо.Азевич вспомнил Зарубу, который сам происходил из деревни и, кажется, не обладал необходимой для своей должности жесткостью. Не то что Дашевский. Пожалуй, Заруба никогда бы не допустил того, что творил сегодня Дашевский. Очень не хватало в районе Зарубы с его спокойным, размеренным характером. Не так его забот и работы, как самого присутствия на своем месте, в исполкоме. Очень жаль, что он оказался врагом. Хотя и слабо верилось в это, но все же... Разве мало было вокруг плохих людей, вредителей да шпионов. Может, и Зарубу они обманули, затащили в свой вредительский лагерь. Наверно, затащить его было несложно - все-таки прямодушный и бесхитростный был человек. Пока ехали в местечко, Азевич все думал о Зарубе и угрызался, что, по-видимому, и сам способствовал его погибели. Пусть не по своей воле, считай, через принуждение. Полина!.. Вот кто был его самой сильной болью и загадкой, может, на всю оставшуюся жизнь. Что она за человек, Полина? Что за женщина? Почему она так отнеслась к нему, деревенскому парню с его неискушенной доверчивостью и молодой дурью? Зачем он понадобился ей?Приехали в местечко не поздно, но уже смерклось. Дашевский сошел возле райкома, остальные также повылезали из линейки. И когда милиционер немного отъехал, Войтешонок сказал: «Зайдем ко мне. Замочим это треклятое дело». Они пошли к Войтешонку, и Азевич в тот вечер впервые в жизни напился, как не напивался потом никогда. Заснул на чужой скамье, в углу, не раздетым. Евген его не будил до утра. Утром оба отправились на работу -было совещание секретарей, и Азевичу надлежало выступить - об авангардной роли комсомола в коллективизации сельского хозяйства района.Двор бабкиной усадьбы, где квартировал Егор, отделял от соседнего старый трухлявый тын, до самого верха заросший кустами смородины с этой стороны и пионами с другой. Как-то поутру, торопливо собираясь на работу, Егор услышал сквозь раскрытое окно тихое девичье пение по ту сторону ограды. Хотя он прожил тут зиму и дождался лета, но как-то не нашел случая поинтересоваться теми, кто жил в соседях. Заинтригованный теперь этим пением, он высунулся из окна. Над зарослями смородины за тыном виднелась светлая, в кудряшках, голова девушки, которая возилась в освещенных солнцем цветах, тихонько напевая что-то, милое и ласковое. Слов он не мог разобрать, но голос ему очень понравился. Правда, слушать долго не было времени, надо было бежать на работу. В другой раз он увидел знакомую светлую головку случайно на улице. Спеша, попытался обогнать худенькую девочку в легоньком пестром платье и вдруг смекнул, что это соседка. Поравнявшись, шутливо сказал: «Вот по соседству живем, а не знакомы. Я у бабки, а вы рядом. Я видел... » - «Я знаю, - улыбнулась девушка. - Еще когда вы перебирались к Мальвине, видела». - «Вот как! А я не видел. Меня Егором зовут. А вас?» - «Меня Анеля». Анеля - вроде католичка, мысленно отметил Егор и спросил, чтобы продолжить разговор: «Куда вы идете? На работу?» - «Нет, не на работу. В нардом за билетами в кино». - «В кино? А на какой фильм?» - «Вы не знаете? «Катька-Бумажный Ранет». Говорят, очень смешная картина. Надо торопиться, чтобы купить билет». - «Так купите и мне, - неожиданно для себя попросил Егор. - В девять вечера я постараюсь прийти. Сегодня еду в Залесский сельсовет, но к вечеру вернусь. Хорошо?» Анеля немного поколебалась с ответом, будто застеснялась даже, но он подумал, что ничего предосудительного в его просьбе нет - у него сейчас просто не было времени бежать в нардом. Похоже, девушка молча согласилась. На углу они разошлись - Егор побежал в райком, а Анеля повернула за синагогу в нардом.